понедельник, 25 сентября 2017 г.

Curva, или Каталонская недвижимость.

(русский человек на рандеву)


Тетрадки публикуют очередную автобиографическую новеллу Екатерины Мишиной. Сегодня рассказ о приключениях русских в Каталонии в 90-х. 
Е.Мишина
на том самом "Порше"
Октябрь 1994 г.


В начале 1990-х муж моей школьной подруги Таньки Генка Капитонов решил купить немного недвижимости. Облюбованный Генкой объект находился в одном из курортных городов Каталонии и нравился Генке решительно всем. Генка предварительно договорился об условиях сделки с представителем продавца, но не был уверен, что все понял правильно: они с представителем продавца общались по-английски, и трудно было сказать, кто из них говорил по-английски хуже. В общем, Генка заволновался и пошел советоваться с Танькой. Танька тоже всполошилась, ибо она, как и Генка, желала, чтобы у них появилось немного каталонской недвижимости, и чтобы они с Генкой этой недвижимостью владели, пользовались и распоряжались. И тут Танька кое-что вспомнила.

— А Катька в аспирантуре испанский язык учила, я точно знаю! – радостно проинформировала она Генку. И тут же в моей квартире зазвонил телефон. 
— Завтра привезешь мне свой загранпаспорт, — сказал конкретный, как всегда, Генка.
— Это еще зачем? – оторопела я.
— Летишь с нами в Испанию сопровождать сделку, — спокойно сообщил Генка. – Мы только что единогласно избрали тебя человеком, знающим испанский язык.

Через две недели в Испанию отправилась весьма представительная депутация в лице Генки, Таньки, их бойкого ребеночка и меня, летевшей в обнимку с испанско-русским и русско-испанским словарями. Сделку я худо-бедно сопроводила — по крайней мере, недвижимость продолжает оставаться в капитоновской собственности, и их оттуда никто не выгоняет.

Подписав договор и совершив все необходимые формальности, Генка провез нас по нескольким магазинам, где было закуплено все, начиная с мебели и заканчивая чайными ложками. Отгрузив нас и покупки в свежеприобретенный дом, Генка велел Таньке обустраиваться, нейтрализовал ребеночка посредством включения видеомагнитофона и потащил меня знакомиться с членами кондоминиума. Представляя меня, Генка подтвердил мои полномочия человека, знающего испанский язык, и попросил меня сказать им, что на ближайшем собрании я буду представлять семью Капитоновых. Члены кондоминиума выразили полнейший восторг по этому поводу и пообещали, что из уважения ко мне и к señor Kapitonov они проведут собрание на испанском, а не на каталонском языке. Через два дня Генка улетел, велев нам за оставшиеся до отъезда 10 дней обжить дом, сходить на все возможные собрания, не разбить машину и по возможности ничего не испортить. Неделю мы старательно выполняли Генкины поручения, купались и в восторге носились на новеньком открытом порше по великолепным испанским дорогам.

Бойкий ребеночек нашего интереса к осмотру достопримечательностей не разделял, поэтому мы с утра полоскали его в море и оставляли смотреть мультик про Алладина, а сами уезжали, после чего вечером вели юного кинолюбителя на аттракционы. За два дня до отъезда у нас кончилась наличность, и, совершив утренний ритуал по услаждению дитяти, мы отправились в банкомат в соседний городок. Выехав, мы вспомнили, что нет не только денег, но и бензина, и что лампочка загорелась еще вчера вечером.

— Не доедем, — сказала Танька. – Надо хоть чуток залить. У меня примерно на полбака налика хватит. 
— Так мы только что проехали заправку, — растерянно сказала я.

Посмотрев по сторонам, Танька крутанула руль, лихо развернулась, дважды пересекла две сплошных линии и элегантно вкатилась на заправку. Не успела она затормозить, как перед машиной возникли две фигуры в форме Guardia Civil. Полицейские говорили, перебивая друг друга и отчаянно жестикулируя. Я страшно напрягалась, стараясь не пропустить ничего важного. Один из полицейских все время махал рукой в сторону дороги и кричал “curva”. 

— Да почему сразу курва-то? – возмутилась Танька. – Сам м@дак.

Полицейский догадался, что мы не понимаем, и замедлил темп речи. Впрочем, нам было и так ясно, что развернулись мы совсем не так, как следовало бы. Я повинилась от имени нас обеих и выразила наше совокупное глубокое раскаяние. Полицейские заулыбались и сказали, что да, бывает, только вот штраф в размере около 100 долларов заплатить придется. Мы переглянулись. Имевшихся у нас денег не хватало даже на треть штрафа.

— Мы как раз ехали в банкомат, — сказала я. – Мы снимем деньги, вернемся и привезем.

Но полицейских этот вариант не устроил. Они сказали, чтобы Танька ехала в банкомат и возвращалась с деньгами, а мне велели остаться с ними и ждать Таньку. Испуганная Танька залила полбака на последние деньги и умчалась. Приехав к отделению банка, она засунула карточку в банкомат и лихорадочно стала тыкать пальцем в кнопки. Банкомат несколько раз показал неавторизованную транзакцию, а потом и вовсе слопал карточку. Заливаясь слезами, Танька побежала к телефону-автомату и на последние имеющиеся песеты позвонила Генке в Москву.

— Геночка, Катька у полицейских на заправке, ребенок один дома, деньги кончились, а банкомат карточку съел, — рыдая, закричала она в трубку, услышав Генкин голос.
— Ворона, — мрачно сказал Генка. – Вернее, две вороны. Иди в офис банка и назови номер счета. Права, надеюсь, ты еще не потеряла? И вообще, ты ведешь себя просто как какой-то кандидат наук.

Сотрудники банка расчувствовались, увидев зареванную Таньку, вызволили карточку и выдали Таньке требуемую наличность. Счастливая Танька села в машину, чтобы ехать спасать меня, и внезапно поняла, что не помнит, на какой именно заправке она меня оставила. На пути следования от капитоновского дома до офиса банка этих заправок было никак не менее десяти.

А я все это время сидела, как Винни-пух, болтая ногами, а рядом со мной вместо горшков с медом стояли двое полицейских и вели со мной беседу на общественно-политические темы. Хвалили нашего señor Presidente, говорили, что он хотя и бывший Communista, но все равно большой молодец. Я не оставалась в долгу, рассыпалась в комплиментах испанскому королю и прославляла кастильскую систему престолонаследия. 

За те два часа, которые Танька потратила на общение с банком и поиски меня, мне удалось снизить сумму штрафа примерно в 4 раза. Оплатив штраф и получив квитанцию, мы с Танькой тепло распрощались с полицейскими и умчались к бойкому ребеночку. На оставшиеся три четверти суммы, отложенной Танькой на оплату штрафа, мы весь вечер катали ребеночка на аттракционах и кормили мороженым, а себе купили две бутылки риохи, посчитав, что мы ее заслужили.

©Е.Мишина, подготовка публикации ©А.Аничкин/Тетрадки. Следующий выпуск записок Е.Мишиной выйдет в "Тетрадках" 2 октября 2017 г. Подписывайтесь на наше издание, чтобы не пропускать её яркие рассказы. Читайте также "Пролог. (Рождение Мисимы)". Другие записки смотрите в "Тетрадках" по этикетке (тегу) "Мишина".

понедельник, 18 сентября 2017 г.

Модернизм сексуальный, или Страшная месть.

(Непридуманные истории продвинутой любви)

Е.Мишина
Фото: Ольга Шварц.

Тетрадки продолжают публикацию биографических записок Екатерины Мишиной. Дисклеймер: В этой заметки все имена и фамилии, кроме имен членов семьи Мишиной, изменены и  не указывают, а также не могут толковаться как указывающие на реально существующих или существовавших лиц. 

Когда я поступила в университет, мой приятель Кира, на тот момент уже матерый третьекурсник, принялся меня опекать. Он приводил меня в курилки на обоих сачках, знакомил с интересными, с Кириной точки зрения, людьми и вальяжным баритоном представлял:

— Знакомьтесь, это моя подруга детства и дочь профессора Мишина.

Спустя примерно месяц я поняла, что имени моего практически никто не знает, зато всем известно, что я Кирина подруга детства и дочка страшного бородатого однорукого Мишина. Какая из этих характеристик, с точки зрения Киры, являлась определяющей, я так и не узнала, но что-то подсказывало мне, что они были как минимум равноценны. Непонятно было также и то, как я оказалась подругой Кириного детства. Познакомились мы с ним, когда мне было 15 лет, а Кире и того больше, так что детство у него явно получилось затяжным и плавно перетекло в студенчество.

Примерно к ноябрю мне вконец надоело быть подругой Кириного детства, и я автономизировалась от Киры. Сделать это было непросто, ибо он как раз начал встречаться с одной моей однокурсницей, так что мы регулярно оказывались в одной компании. После зимних каникул зареванная однокурсница уведомила меня, что Кира куда-то там съездил, с кем-то там познакомился, ее бросил, и вообще он сволочь, а вместе с ним и я, поскольку я его подруга детства. Я разозлилась на Киру и начала его избегать. Летом Кира женился и по осени начал пытаться возобновить со мной отношения. Однокурсница в тот момент уже давно простила мне порочащее меня знакомство с Кирой, обзавелась длинноволосым физфаковцем и забыла о факте Кириного существования, так что из соображений дружеской преданности Киру уже можно было не игнорировать. Обрадованный Кира познакомил меня с молодой женой. Жена Лариса, несмотря на юный возраст, одевалась и причесывалась с дамской элегантностью, так что для меня не было секретом, чем так пленился мой респектабельный Кира. 

Лариса, судя по всему, очень стремилась мне понравиться и активно приглашала к ним в гости – настолько активно, что в гости мне совершенно не хотелось. Поняв, что добровольно я на сближение не иду, Кира решил использовать тяжелую артиллерию. В один бывший до этого прекрасным вечер у нас дома зазвонил телефон, и Кирин папа, еще более вальяжный, чем сам Кира, пригласил семью Мишиных в полном составе к ним домой на дружеский ужин. С учетом того, что мои и Кирины родители до этого виделись раз пять-шесть в каких-то гостях, приглашение к ним домой показалось папе Августу весьма неожиданным. Не то, чтоб он не любил Кириного папу – очень уж они были разные. Кирин папа пребывал в должности, которую папа Август в минуты плохого настроения именовал «высокоранжированный холуй», а в минуты хорошего – «ученый еврей при губернаторе», а мой папаша был человек не вполне политически благонадежный. Папа Август собрал семейный совет у себя в комнате и поведал нам с мамой Зоей о постигшей нас радости. Я ерзала на стуле и вздыхала.

— Это из-за меня, — мрачно сказала я. – Кира меня все в гости пытается заманить, а я не заманиваюсь. Вот он родителей и задействовал.

Папа Август возразил мне в том ключе, что много чести из-за одной засранки устраивать целый званый ужин в чиновничьем семействе, и тут явно что-то еще.

— Надо идти, — с мрачной решимостью партизана, которого ведут на расстрел, сказала мама Зоя. Общаться с бюрократической элитой она любила еще больше чем папа Август.

В назначенный день мы прибыли на дружеский ужин. Кира, его родители и Лариса источали радушие, стол был великолепен. Первый тост Кирин папа поднял за то, что за этим столом собрались самые интеллигентные люди Москвы. Папа Август осторожно покосился на маму Зою, на лице которой застыло выражение доброжелательной отрешенности, нам с папашей хорошо известное и не предвещавшее ничего хорошего. Честно отработав программу, выпив за здоровье принимающей стороны оптом и в розницу, восхитившись мастерством хозяйки и уничтожив горячее и десерт, мы с папой Августом поспешили увести из опасной зоны маму Зою, которая крайне плохо переносила напыщенность в любых видах. Выйдя на улицу, мы сначала посмотрели наверх, чтобы убедиться, что нас не видно с балкона, потом друг на друга.

— Never more, — констатировал папа Август, продемонстрировал нам профессорский шиш, и мы отправились к метро.

На всякий случай я решила больше не отвергать Кирино-Ларисины приглашения и вскоре отправилась к ним в однокомнатную квартиру на Ленинградке, а потом еще и еще. Хлебосольная Лариса всегда готовила на роту, хотя за столом обычно собиралось «не менее харит, не более камен». Гости всегда были одни и те же – две семейные пары, Донченко и Золотаревы, и порой еще Вадик, приятель Киры, которого, видимо, предназначали мне, и который мной совершенно не заинтересовался. Все дружно ели, нахваливая хозяйку, пели песни под гитару, играли в «мафию» и «монополию». Один раз решили потанцевать, но на бескрайних просторах однокомнатной квартиры и при расставленном столе это было сделать непросто. 

Тогда захмелевший Кира предложил организовать конкурс эротического танца. Лариса идею с восторгом поддержала и начала пластично извиваться под какой-то крутой итальянский медляк. Воодушевившись, она стянула с себя юбку и кофточку, оставшись в такой красоты белье, какое я видела только в зарубежном кино. Я оцепенела от зависти, поскольку наличествующее в моем хозяйстве белье по красоте и эротичности ненамного превосходило хлопковые трусы в цветочек, которые мы пошивали в седьмом классе на уроках труда. Тонкие, совершенно целые и явно импортные колготки тоже не могли оставить равнодушной советскую студентку. Я настолько погрузилась в унылые размышления о том, что одним достаются кружевные лифчики и прозрачные колготки, а другим сшитые на уроке труда трусы с криво пристроченной ластовицей, что не сразу отреагировала на голос Киры, а обращался он именно ко мне.

— А теперь ты давай! И тоже с раздеванием.

Я отказалась, сообщив присутствующим, что моя обычная манера танца отличается таким жгучим эротизмом, что если добавить к этому еще и раздевание, то получится перебор. Примерно как стакан чая с двадцатью кусочками сахара – очень сладко, очень вкусно, но пить невозможно. Меня все стали уговаривать, но тут Света Донченко вызвалась поднять упавшее знамя, и все внимание переключилось на нее. Я тихо вышла в коридор, быстро подхватила сапоги и куртку и выскочила на лестницу. Обувалась я уже в подъезде.

Вскоре после этого была сессия, а потом я уехала на каникулы в дом отдыха под Рузой. Спустя примерно неделю после приезда, валяясь на кровати в номере, я услышала в коридоре знакомый вальяжный баритон, спрашивающий, где именно живет такая высокая, длинноволосая, которая на гитаре играет. Кира возник передо мной, сияя улыбкой и размахивая большим плотным целлофановым пакетом.

— Смотри, Лариса пирожков для тебя сделала. А тут еще конфеты. И кофе растворимый, индийский, в заказе папа получил. И БT я тебе привез несколько пачек, чтобы ты тут всякую гадость не покупала. Знаю я такие дома отдыха, — радостно говорил Кира, выкладывая на стол содержимое пакета. Неизвестно откуда возникла бутылка болгарского «Сълнчева бряга». Достав походные металлические стаканчики, Кира разлил «Сълнчев бряг», закурил и добродушно посмотрел на меня. Я молчала. По Кире было видно, что сейчас будет произнесена речь.

— Мы с Ларисой долго думали и в итоге все-таки решили тебя тоже подключить. Ты, конечно, еще многого не знаешь, но научишься. Мы все время учимся друг у друга. И потом будешь нас очень благодарить.
— Если за пирожки и кофе с сигаретами, то я вас уже благодарю. «Сълнчев бряг» я не пью, извини. И к чему меня решено подключить, я тоже не поняла, — сказала я. Что-то в происходящем мне не нравилось, хотя вроде и пирожки, и сигареты, и кофе…

Кира продолжал ласково и покровительственно на меня смотреть.
— Мы хотим ввести тебя в наш клуб сексуальных модернистов. Создали его мы с Ларисой, я что-то вроде председателя. Мы строим сексуальные отношения на основе дружеских, иначе это разврат и пошлятина. Клуб совсем небольшой, там мы, Донченки и Вадик.
— А Золотаревы? — тихо спросила я. Меня подташнивало, но я продолжала курить одну сигарету за другой.

Кира снисходительно усмехнулся.
— Золотаревы оказались очень примитивными. Мы их позвали, но они не только отказались, но и не звонят нам больше. А когда мы звоним, сразу сворачивают разговор и кладут трубку. Ну, косные люди, понимаешь….да и ладно. Ты же не такая. Лариса меня специально к тебе отправила сюда, чтобы я тебя официально ввел в клуб, совершил, так сказать, инициацию, ну а потом уже мы тебя будем к мероприятиям в расширенном составе привлекать.

Я молча встала, смела пирожки, конфеты и сигареты в пакет, банка с кофе полетела мимо и, постукивая, покатилась по полу. Я подобрала ее, бросила в пакет, туда же отправился и «Сълнчев Бряг». Собрав все, я сунула пакет в руки недоуменно наблюдавшему за моими действиями Кире.
— Кира, спасибо. Но вы с Ларисой ошиблись. Я тоже такая, косная и непродвинутая. Спасибо, что навестил. До свиданья. Пакет не забудь.

Кира смотрел на меня недоуменно.
— А ведь мы считали, что ты умная, а ты примитив, — с сожалением сказал он и, пожав плечами, ушел.

Прошло примерно 10 лет. Я сидела в своем кабинете в Конституционном суде и что-то писала. И тут внезапно произошло то, что происходило исключительно редко, вернее, практически никогда – зазвонила вертушка, стоявшая на моем столе. Я осторожно сняла трубку, и хорошо знакомый вальяжный баритон произнес.
— Добрый день. Вас беспокоит помощник министра ХХ ХХ Российской Федерации Кирилл Рудольфович Шлыков. Я хотел бы поговорить…
— Здравствуйте, глубокоуважаемый председатель клуба сексуальных модернистов! – радостно сказала я.

Звук, раздавшийся в трубке, вполне мог бы издать водопроводный кран, задыхающийся от отсутствия воды.
— Кто это, — прохрипел столь вальяжный до этого баритон.
— Меня зовут Катя Мишина, — представилась я. – Как живешь, Кира?

Трубка хлюпнула и прокашлялась.
— А что ты …ээээээ…Вы… там делаешь? Я же звонил главному консультанту секретариата Председателя Конституционного суда… – спросил еще не до конца верящий в происходящее Кира.
— Так это я и есть. И это моя вертушка. Понятно?

Кире было непонятно. Кира отказывался верить в то, что у примитивного и косного человека может быть вертушка. Он так в это и не поверил и, придя как-то раз в приемную председателя вместе со своим начальником, старательно от меня отворачивался и делал вид, что мы незнакомы. А на подоконнике приемной специально в честь прихода Киры и его начальника я поставила пустую бутылку из-под «Сълнчева бряга», в которую засунула цветочек. Чтобы Кире было приятно.

©Е.Мишина, подготовка публикации ©А.Аничкин/Тетрадки. Следующий выпуск записок Е.Мишиной выйдет в "Тетрадках" 25 сентября 2017 г. Подписывайтесь на наше издание, чтобы не пропускать её яркие рассказы. Читайте также "Пролог. (Рождение Мисимы)". Другие записки смотрите в "Тетрадках" по этикетке (тегу) "Мишина".


воскресенье, 17 сентября 2017 г.

Спокойной ночи, малыши!

(о волшебниках и дизелях)

“Спокойной ночи, малыши!” — старейшая, самая, наверное, известная детская передача на советском и теперь российском телевидении. Выходит с 1964 года. Музыкальная заставка с песней и мультипликацией знакома буквально всем на пространстве бывшего СССР. Для многих, включая и меня, знакомые аккорды сразу же вызывают условный рефлекс — память о добром, теплом, уютном, вечном.

Сейчас передача на канале “Россия-1”. Джингл тот же, анимация — в старой традиции. 

Одно время у передачи было два-три постоянных ведущих, из дикторов Центрального телевидения СССР. Позже, уже в наше время, стали использовать приходящих.

Летом этого года появились сообщения, что одним из таких новых ведущих “Спокойной ночи” станет Николай Валуев, бывший боксер-супертяжеловес, человек-гигант не самой, скажем, доброй айболитовской внешности. Вышло несколько выпусков детской передачи с Валуевым в роли ведущего. Их можно посмотреть на YouTube. 

Валуев сейчас оказался депутатом Государственной Думы от партии власти, известен ультра-верноподданными заявлениями и нападками на оппозицию и даже просто уклонистов от генеральной линии. Редакторы программы постарались оправдать свой выбор, рассказывали, как волнуется и старается “дядя Коля” тяжеловес. У других этот действительно неожиданный выбор вызвал резкое неприятие, насмешки, карикатуры. 

Судить человека в новой роли по внешности, по предыдущему опыту, по политической репутации и не давать “бенефиса сомнения”, benefit of the doubt как говорят англичане, — вместно ли это, или невместно, пусть каждый решает для себя сам.

Тетрадки Аничкина просмотрели несколько выпусков “Спокойной ночи” с боксером-ведущим и обратили внимание на другое, не на Валуева, а на содержание программы. Вместо сказок и историй, добрых шуток, отрывков из любимых мультфильмов — набор не самых интересных, будоражащих фантазию фактов, годных для квиза, соревнования эрудитов.

Не могу сказать, когда это произошло, постоянная ли это теперь линия, или бывает по-другому. Как и многие другие люди моего поколения, передачу я смотрел впервые, может, за сорок лет. Это смещение акцентов в передаче для самых маленьких напомнило о другом — о спорах в 1920-х годах, когда искали новые пути в педагогике, в образовании, думали, что самое важное для воспитания детей людьми. Корней Чуковский отстаивал тогда и потом право детей на веселую фантазию, добрую сказку, беспокоился, что их пичкают одной лишь “полезной” информацией. 

В биографии писателя (“Корней Чуковский”, ЖЗЛ, 2006 г.) Ирина Лукьянова отмечает: 

К. И. сделал великое дело: он не только заставил литературу повернуться лицом к ребенку – он побудил взрослых задуматься о том, что дети – это не уменьшенные и ухудшенные копии взрослых, а совершенно иные существа. […] «Нет, задача детского журнала вовсе не в том, чтобы лечить детей от детского безумия – они вылечатся в свое время и без нас, – а в том, чтобы войти в это безумие, вселиться в этот странный, красочный, совершенно другой мир и заговорить с детьми языком этого другого мира, перенять его образы и его своеобразную логику (потому что своя в этом другом мире логика!)… Нужно педагогам „обратиться“ и самим „стать, как дети“… Если мы, как Гулливеры, хотим войти к лилипутам, мы должны не нагибаться к ним, а сами сделаться ими». […] Что ему не нравится в детских журналах? Анемичность, отвлеченность, расчет на воображаемого ребенка. Стремление во что бы то ни стало набить его голову самой разной информацией – сомалийскими ослами, ипомеей пурпуровой, кометами и кислотами, фарфоровыми фильтрами и параболическими траекториями, Акрополем и товарами на Калашниковской бирже. […] «А для практики, для дела, для рук они не дают ребенку решительно ничего», – негодует он. 

Впрочем, это упрек не к Валуеву, а скорее к редакторам программы. 

Выпуск “Спокойной ночи, малыши” —



четверг, 14 сентября 2017 г.

Холодная газовая равнина.

Василий Гатов.
(Стихотворение в прозе)

Тетрадки предлагают расширенную версию известного стихотворения в прозе на современные мотивы в исполнении Василия Гатова. (страница Гатова в фейсбуке)

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, выпив (смешивая, но не взбалтывая) росу из глаз моего народа, которая то ли моча кого попала, то ли плевок Венички, осознав глубокое нравственное сродство и муравейность со всей широкорастущей сорной травой современной российской гуманитарной мысли, я не могу не сказать вот что.

Затянувшиеся исторические периоды — будь то времена несменяемого в течение поколения, а то и больше царя, генерального секретаря или, как теперь понятно, президента, — туманят взгляд рационально мыслящих людей, делают их заложниками "привычного пути". Не без оснований кажется, что ничто не может изменить накатанную колею, ничто не может остановить привычные порки на конюшнях или расстрелы во внутренней тюрьме, или отрезание бород, — все одно, все рабство и подавление. В головы, не самые худшие головы приходят грустные, иногда трагические мысли — (спасибо Тургеневу!) о русском языке, или о глазах навыкате, или, вслед за Львом Николаевичем, о непротивлении злу, в современном варианте "теории малых дел".

...И любое лыко ложится в строку: народ плох, глуп, туп, забит и поклоняется чему-то не тому, и внешние условия какие-то неправильные, без белых рыцарей в окружении единорогов, готовых порвать как грелку нашего тирана, и денег со спецслужбами у них хоть отбавляй. "Не дает ответа птица-тройка", точнее — дает, но не тот, который душе угодно, ибо мчит она куда-то, не разбирая ни дороги, ни судеб, ни сил природы, ни сил человеческих.

Застой — он на то и застой, чтобы скрючиваться от удушливого кашля, ощущая не только гвозди, вбиваемые во все более высокий забор и все более низкий потолок, но и для того, чтобы страдать от неизбежности этого.

Впрочем, застой застою рознь — и этот не чета другим затянувшимся в той же России. Да, все удушливые свойства налицо, сверху, сбоку, снизу давит что-то отвратительно серое и непреклонное. Улицы стелятся урбанизированной плиткой, а души долбят — без особого перерыва — отбойным молотком. Но: границы открыты, слова, хотя и придавлены, обращаются и между нами, и даже проникают в то серое, что давит, давит, давит.

Усовершенствованное зло... нет, наверное, даже в кавычках — "зло", научившееся на ошибках и не слишком смелое (что, редкий случай, стоит записать ему в хорошие качества) — то наступает, то отступает, то давит, то перестает, иногда даже с извинениями. Оно многолико, хотя и персонифицировано. Оно коллективно, но думает как одно существо. Оно понемногу в каждом, кто причастен — вольно или невольно, даже в тех, кто сознательно и открыто борется. Это зло - не Дракон, увы, потому что драконы есть только в сказках и "Играх престолов".

Совсем не трудно понять, что именно тянущееся, постоянное безвременье, бессменность — отсутствие горизонта — и есть самое желанное состояние для этого "зла" в кавычках. В своей области обитания это "зло" мечтает о том, чтобы остановить время и отменить все внешние условия — от климата до культуры (которая самостоятельная). Нет для этого "зла" большего врага, чем видимое время — будь то песочные часы, меняющиеся дни на календаре, меняющиеся годы на поздравительных открытках. 

Не светлое будущее видится, но склизкое и вязкое никогда не меняющееся сегодня, в котором новости ни о чем, события без веса, слова без значения. Это как прикосновение умерщвляющего холода, пробирающегося сквозь любые шубы и термобелье — дергайся, не дергайся, вокруг все равно минус 60 по Цельсию, и никакого костра, никакого теплого дома. 

Одна холодная равнина вокруг газовой трубы, и счетчик кубометров мерно звенит, отсчитывая доллары, приходящие оттуда, куда уходит газ.

...И ведь все равно что-то живет и дышит в этом замороженном сегодня, люди рождаются (и умирают), говорят слова, слышат и создают музыку, садятся в самолеты и за компьютеры, думают, любят, ненавидят, радуются и грустят — все происходит, словно на самом деле.


Или — на самом деле и происходит?

©В.Гатов, подготовка публикации ©А.Аничкин/Тетрадки. У Василия сегодня день рождения. Редакция "Тетрадок" присоединяется к пожеланиям дальнейших творческких успехов автору.  Другие записки Гатова смотрите в "Тетрадках" по этикетке (тегу) "Василий Гатов". 

Стихотворение Тургенева "Русский язык" можно прочитать здесь. В этом видео оригинал читает Вениамин Смехов —


среда, 13 сентября 2017 г.

Владимир Сварцевич.

Владимир Сварцевич.
Фото 2014 г.,
автора установить не удалось.

Сейчас увидел, Володя Сварцевич умер. (12 сентября 2017 г., 66 лет)

Шварц! Просто не верится. В нем столько жизни всегда было, что, казалось, всех переживет.

Я его хорошо знал по старым "Известиям". Мы с ним не так уж много вместе работали, но были не в одной переделке. К счастью, не в военных, где он часто бывал, но тоже связанных с военными. Один раз мы были вместе на Курилах, готовили важный репортаж к визиту на высшем уровне. 

Я заблудился на острове. А Шварц в какой-то момент вообще отстал от нас, но потом, в нужный момент, нашелся. И потом, уже в известинской кофейне, он неизменно подтрунивал надо мной. И я ему отвечал взаимностью. Шварц тогда был рыжим, а не седым и лысым. Но сколько не смотрю на него — не менялся.

Володя — блестящий репортер. Репортер скупой, знающий точно, что нужно, как нужно, с потрясающим фотоглазом — сюжет, ракурс, исполнение. И всё. 

Меня смущала его натуралистичность. Но для себя я оправдывал это "циничностью". Особой, известной каждому пишущему журналисту, кто работал в паре с фоторепортером. Чтобы прилично написать, нужно подпустить пафоса. Чтобы прилично снять, нужно раздеть предмет.

Позже я понял, что эта особая черта отличает не одних наших, но и зарубежных фоторепортеров. Это особое мировое братство. И Володя навсегда останется в нем.

Фото взял из фейсбука, автора установить не удалось.

Здесь сообщение "Аргументов и фактов", где он работал последнее время. Здесь видео обнинской телекомпании, интервью с ним.

понедельник, 11 сентября 2017 г.

9/11.

Е.Мишина на Таймс-сквер, Нью-Йорк.
Фото: Ольга Шварц.

Читайте продолжение записок Екатерины Мишиной. В этой заметке слово памяти трагическим событиям в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года, гибели "башен-близнецов" в террористической атаке Аль-Каиды, которая надолго изменила лицо мира. 


Nine-eleven, 11 сентября 2001 года, страшный день, когда произошло то, что еще накануне было невозможно себе представить. В этот день я перевозила свое семейство из Бланеса в Салоу, новости не смотрела и не слушала, и о случившемся ничего не знала. К тому же, мне было о чем подумать — на следующий день к маме Зое должны были прилететь наши друзья из Нью-Йорка, а еще через день в Мадриде я должна была наконец-то увидеться с моими друзьями опять же из Нью-Йорка.

Я предвкушала долгожданные встречи, и включать радио мне было особо незачем. Когда мы наконец добрались до места и стали открывать дверь в дом, выбежал сосед Маноло и закричал, что в Нью-Йорке рушатся небоскребы, и из них выпрыгивают люди. Поскольку соседа Маноло трезвым я не видела никогда, мне и в голову не пришло воспринимать его слова всерьез. Вежливо кивнув, я вошла в дом, но Маноло пошел за мной и продолжал что-то возбужденно говорить. Что именно он говорил, я понимала не очень хорошо: Маноло был крайне восприимчив к иным культурам и, будучи женатым на женщине из Манчестера, изъяснялся на Mancunian.

Убедившись, что я его не слушаю, Маноло просто прошел в гостиную и включил стоявший там огромный телевизор. И тут я увидела, как сначала одна, потом другая рушатся башни, те самые башни, по которым я ориентировалась, когда жила в Нью-Йорке. Мама Зоя это тоже увидела и стала оседать на диван. Трехлетняя Лизка поняла, что происходит что-то очень страшное.

— Мама, почему ты плачешь, тебя напугало это кино?
— Это не кино, Лизик. Это на самом деле.
— Мама, но этого же не может быть!

Накануне я бы с ней согласилась. Но сегодня это не просто могло быть—это уже было. Были все те люди, находившиеся в тот момент внутри или неподалеку от башен-близнецов и погибшие страшной смертью. Были те, кто выжил, и чья жизнь разделилась на до и после 9/11. Были те, кто героически работал на месте катастрофы и спасал погребенных под обломками. Были наши друзья, живущие в нижнем Манхэттене, не совсем рядом, но и не так, чтобы очень далеко от места теракта, которые на следующий день должны были вылететь к нам, и которым мы не могли дозвониться полтора суток. Были Ленька и Юлька, жившие в другой части Нью-Йорка, но за которых было ничуть не менее страшно, и до которых мы тоже смогли дозвониться лишь через день.

Мир стал другим. Нью-Йорк не всегда был спокойным городом: в конце 1980-х — начале 1990-х он был похож на шахматную доску: спокойный квадрат — опасный квадрат. Разница заключалась в том, что до 9/11 угроза личной безопасности была, как правило, локализована: идешь в криминогенный район — рискуешь, если не ходить в криминогенные районы, риск существенно меньше.

После 9/11 угроза безопасности утратила территориальную привязку.

Первый раз после 9/11 я оказалась в Нью-Йорке спустя почти пять лет. Я ехала на автобусе, и когда в окне показался так хорошо знакомый вид lower Manhattan без башен-близнецов, я поняла, что плачу. А к тому месту, где находились башни, я нашла в себе силы подойти лишь в 2009 году. Невозможно представить себе, что чувствовали и чувствуют те, кто видел произошедшее и продолжает жить в этом городе.

Светлая память погибшим и безграничное спасибо всем, кто спасал пострадавших.

©Е.Мишина, ©подготовка публикации "Тетрадки"/А.Аничкин, все права защищены. 
Следующий выпуск записок Е.Мишиной выйдет в "Тетрадках" 17 сентября 2017 г. Все публикации автора можно прочитать по этикетке "Мишина".


пятница, 8 сентября 2017 г.

Баллада о Мэкки-ноже на французском.


"Трехгрошовая опера" (Die Dreigroschenoper) быстро стала популярной после берлинской премьеры в 1928 году. "Моритат" (баллада) о Мэкки Мессере (Мэкки-нож) — самая известная из музыкальных пьес оперы, текст Бертольта Брехта, музыка Курта Вайлля. Ее первым исполнителем был Курт Геррон, впоследствии погибший в нацистском концлагере. Рассказывают, что он напевал Мэкки Мессера шагаю в газовую камеру.

Здесь французская запись 1931 года — "La complainte de Mackie", перевод Андре Мопре (André Mauprey) и Нинон Стенофф (Ninon Steinhoff). Исполняет Дамиа.



Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...