суббота, февраля 28, 2015

Немцов.


Борис Немцов
Фото: Лена Лебедева-Хоофт (2008 г.)

Первое, что подумал: невозможно. Потом сразу подумал: не невозможно, а должно было случиться. Во всяком случае что-то похожее. Моими словами мне написал старый друг: “Кто бы ни убил, убийца тот, кто создал атмосферу всеобщей ненависти в России”.

Спросил себя, почему именно он. 

Почему именно он? Да, он был одним из главных вдохновителей первомартовской манифестации. (Ее место после убийства перенесли из Марьино в центр Москвы, к Китай-городу. Марш разрешен властями. См. заметку о "согласовании".) Еще перебрал в памяти других лидеров российской оппозиции и решил: потому что он самый моторный из всех, у него через край харизмы, он, наверное, самое узнаваемое лицо оппозиции. И самый бесстрашный и бескомпромиссный. 

И последнее: Путин через пресс-секретаря выразил соболезнования, приказал взять на контроль расследование. Думаю вот о чем. Говорят, Путин, Путин, Россия и Путин, Россия — это Путин. Можно подумать, авторитарный всемогущий правитель, все видит, все знает, все контролирует. 

В действительности, нет, не контролирует. Чем выше возносится авторитарный правитель, тем больше попадает он в изоляцию от того, что реально происходит в обществе, в стране. Живет в “матрице”. Все, что доходит до него, проходит фильтры советников и наместников. У них же свои интересы, свои средства и свои собственные возможности приведения в исполнение своих стремлений. В рамках общей лояльности вождю поле для самостоятельной активности остается широким.

В тайной политической практике есть такое понятие deniability, отрицаемость, то есть возможность отрицать любую причастность к происшедшему. Например, вторжение в Донбасс? Какое вторжение, никакого вторжения, ничего не знаем. Так может, и правда не знаем? А кто тогда знает?

Здесь еще вторая сторона, с западней для самого правителя.  Если вдруг — или не вдруг — чья-то самодеятельность выстреливает по самому правителю, ему, как авторитарному и всемогущему, совершенно нельзя признавать, что не знает, не ведает, не отвечает, не контролирует. Какая же тогда авторитарность и всемогущество? Отсюда и слова про “стопроцентную провокацию” и "взять под контроль" (Песков в сообщении ТАСС).

Две цитаты из откликов. 
Лев Шлосберг, журналист и псковский депутат-яблочник, пишет

"Убийство Бориса Немцова – это результат атмосферы войны и ненависти, созданной в России. Все, кто взращивает эту атмосферу, виновны в произошедшем преступлении. Лично каждый. Чем выше статус участника атмосферы ненависти – там выше его вина. Персональный уровень заказа не имеет значения, потому что по существу это убийство – государственный заказ". 

Владимир Милов, московский политик, соавтор Немцова по докладам “Путин. Итоги. 10 лет” и “Путин. Коррупция”, написал общее слово памяти, а также небольшую заметку об обстоятельствах покушения с замечаниями ветеранов спецслужб: 

"Менее чем за 48 часов до крупнейшей оппозиционной акции, по поводу которой власти были сильно напряжены, за Немцовым с огромной степенью вероятности могло вестись наружное наблюдение. "Наружки" могло и не быть, однако киллеры были столь профессиональны, что просто обязаны были предполагать преобладающую вероятность попасть под "наружку" в таком раскладе. При любых мотивах убийства, не исходящих от власти, проще было отложить его на более поздний и спокойный период. Поскольку никто ничего не опасался и действовал нагло, вывод напрашивается только один. О мотиве я вчера писал уже - посеять страх".

Видео: знаменитый рождественский кэрол "Маленький барабанщик" (Little Drummer Boy) в версии Марлен Дитрих "Der Trommelmann". Американский хит 1941 года восходит к французской легенде XII века, пересказанной Анатолем Франсом. Маленький уличный артист так растрогал статую Богоматери, что она ожила и бросила ему цветы: 

  

пятница, февраля 27, 2015

АнтиСМИрнинг



У аббревиатур есть одно психолингвистическое свойство. Помимо удобства, акронимы — это еще инструмент создания закрытого языка, языка посвященных, сленга. Для тех, кто знает. 

Это свойство в применении к государственным институциям приобретает дополнительный характер. Официальная аббревиатура должна вызывать пиетет и, с другой стороны, обозначать принадлежность к высшей власти.

Это еще один аргумент против общеязыкового употребления слова СМИ - средства массовой информации. В законе о СМИ пусть остается, но в общем обиходе это смазывает понимание того, что такое и зачем существует печать, пресса (включая электронную — радио и телевидение), медиа (включая сетевые), — роль трибуны общественных дискуссий и общественного регулятора отношений в обществе и государстве.  

среда, февраля 25, 2015

Пресса России: от цензуры к конструированию повестки.


Как, кем и в какой степени осуществляется контроль над прессой в России? По отдельным эпизодам и сообщениям можно составить себе об этом общее представление. Между тем, если специально не заниматься этим вопросом, трудно понять, как связаны отдельные элементы российской пропаганды — от “распятого мальчика” до “монополярного мира” и “гейропы”,  откуда возникают новые клише и даже повторяющиеся в казалось бы таких разных медиа одинаковые фразы и аргументы.

Василий Гатов, известный журналист, медиа-менеджер и исследователь прессы, опубликовал статью о развитии и становлении “новой цензуры” в России. Статья "Путин, марьиванна и "украинцы в телевизоре" опубликована на сайте academia.edu.  “Тетрадки” рекомендуют ее тем, кто интересуется вопросами формирования “общественного дискурса” и процессами, происходящими в печати. 

Здесь мы публикуем (с разрешения автора) несколько ключевых отрывков из статьи. (НБ: в соответствии с редакционной политикой “Тетрадок” новоязовская аббревиатура “средства массовой информации” изменена на слова “пресса” или “медиа”. Речь идет об устоявшемся в русском акрониме СМИ. Апдейт 3/III/2015: изменение произведено с согласия автора статьи. Его мнения и оценки могут не совпадать с позицией “Тетрадок”)

Из истории возвращения цензуры (90-е — начало 2000-х)


...столкнувшись с экономическими сложностями 1991-92 годов, "старые 
советские газеты" тут же бросились просить помощи у президента и 
правительства, которых они нещадно критиковали. Аргументация "Известий", "Комсомольской правды", "Труда", "АиФ" и других изданий-"прорабов перестройки" включала в себя напоминание об "обязанности государства поддержать свободу слова" и требование "расплатиться за поддержку" в ходе драматических событий тех лет. Администрация Бориса Ельцина пошла навстречу редакторам (многие из которых были народными депутатами), предоставив, например, редакциям помещения на правах "безвозмездного пользования". [...] Основы для будущих негативных изменений закладывались уже тогда – через политически мотивированные льготы, с одной стороны, и через активное "перемешивание" журналистов с политической и экономической элитой, с 
другой. Именно в раннем периоде появились государственные субсидии прессе [в оригинале - СМИ], ставшие потом одним из краеугольных камней "новой цензуры". 

Глеб Павловский утверждает, что концепция "медийного управления" была предложена Фондом эффективной политики еще летом 1996 года – не как срочная и временная мера, позволявшая решить проблему выборов, а как постоянная модель политики администрации президента. 

Приход в Кремль Владимира Путина летом 1999 года потребовал очередной мобилизации медиаресурсов. Избранник и будущий наследник Ельцина не был публичным политиком, и его фактическая узнаваемость была близка к нулю. О точных сроках решения Бориса Николаевича не знал заранее никто – исходили из "в любой момент". Но в администрации президента, а главное, вокруг, уже были команды чиновников, политтехнологов и творческих исполнителей, которые были готовы "решить проблему".

Практика "политических летучек по пятницам" изменилась именно в это время – на них стали непосредственно приглашать руководителей главных телеканалов. Сначала их проводил лично руководитель администрации Александр Волошин, позже эта функция перешла к Алексею Громову — сначала пресс-секретарю Путина, а потом заместителю главы администрации президента. С 2000 по 2008 год бывали также "планерки у Суркова" – в особенности, когда речь шла о мероприятиях "Единой России" или региональной политике. Если "громовские" мероприятия подразумевали скорее согласование "повестки дня" и разделение информационных обязанностей между ключевыми телеканалами, то "сурковские" планерки, по свидетельству присутствовавших, были фактической диктовкой необходимого содержания. 

"Громовские совещания" сформировали новую "номенклатуру" – группу связанных через допуск на них менеджеров медиа [в оригинале - СМИ]. После "укрощения НТВ" на пятничные совещания стали приглашать новое руководство канала, в 2006-м в конклав добавили Маргариту Симонян, руководство РЕН ТВ и ТВЦ.

Медиаоперация по внедрению в сознание жителей России светлого образа молодого питерского контрразведчика снова потребовала консолидации усилий от разных, зачастую конкурирующих между собой медиа [в оригинале - СМИ] – как государственных, так и частных, олигархических. Это взаимодействие было обеспечено двумя главными строителями "новой цензуры" – Алексеем Громовым и Михаилом Лесиным (который начинал в ВГТРК, был министром печати, советником президента и, до последнего времени, руководителем "Газпроммедиа"). 

В фундаменте "новой цензуры" оказалась специфическая, постпартийная лояльность редакторов, ключевых журналистов и профессиональных групп – именно ее обеспечили Громов и Лесин. 

“Редакция №6” — открытое и секретное управление


В конце апреля 2000 года, в разгар избирательной кампании, в руки заведующей отдела политики журнала "Коммерсант-Власть" Вероники Куцылло попал документ, получивший с легкой руки службы заголовков издательского дома "Ъ" название "Редакция № 6". Глеб Павловский, который в то время был более чем близок к кремлевской политике, отреагировал на просьбу вспомнить о "Редакции номер шесть" смешанным мемуаром: с одной стороны, он сказал, что сомневается в документе; чуть подумав, сказал, что "помнит эту лексику и ее детали", однако назвать авторов не смог.

"Редакция номер шесть" предполагает, что будущей администрации президента Путина придется жить в ситуации, когда политику надо будет разделить на "открытую" и "секретную". Открытая политика должна декларировать приверженность нормам конституции, права, международных обязательств и политических стандартов. "Секретный компонент" политической работы администрации, между тем, должен практически полностью восстановить функции идеологического и организационного контроля над всеми элементами гражданского общества.

"Моральное состояние общества, – пишут анонимные авторы, – в настоящий момент отвергает любые прямые заявления и действия, со стороны Президента РФ и его Администрации, которые могут быть направлены на подавление оппозиции и ее лидеров, а также на взятие под контроль средств массовой информации и информационных коммуникаций, поэтому разработчики данной программы определяют исключительно важной стратегическую тактику ведения Политическим Управлением Президента РФ "двойной" линии в построении своей работы – "открытой" (официальной) и "закрытой". 

К числу "закрытых" задач "Редакция №6" относит и установление контроля над средствами информации и журналистами. Например, предлагается в рамках политического управления Администрации Президента РФ: 
"– Влиять на деятельность средств массовой информации … путем сбора и использования специальной информации о ведении коммерческой и политической деятельности каждого медиа (слово изменено - прим.ред)[в оригинале - СМИ], о его кадровом составе, о руководстве организаций, источниках финансирования, финансово-хозяйственной и материально технических базах, официальных и неофициальных контактах, финансовых партнерах и др.; 
– Влиять на деятельность журналистов … путем сбора и использования специальной информации о ведении профессиональной журналисткой, коммерческой, политической деятельности, об источниках финансового обеспечения, месте работы, официальных и неофициальных контактах, финансовых и личных партнерах и др." 

Еще более откровенным выглядит предложение двух механизмов работы с прессой [в оригинале - СМИ]. Первый механизм, по мнению авторов, должен представлять собой структуру (с использованием возможностей отделов Управления), которая могла бы отслеживать, накапливать, перерабатывать полученную информацию и "вбрасывать" обратно в общество, но в "нужном свете". Второй механизм, который ими предлагается, это "доведение оппозиционных медиа [в оригинале - СМИ] – или сочувствующих оппозиции медиа, до финансового кризиса, отзыв у них лицензий и свидетельств, создание условий, при которых деятельность … становилась бы управляемой, или невозможной". 

Расширение вмешательства


В 2005-м практика управления прессой [в оригинале - СМИ] в России оформилась в некоторую 
стабильную форму и почти без изменений просуществовала вплоть до 
настоящего времени. [...] именно в это время система претерпела эволюцию: нащупав рычаги контроля над информационным полем, она пошла дальше и начала вмешиваться в структуру повестки дня. Также система была вынуждена расширить зону своего влияния – с традиционных медиа на "новые медиа" [в оригинале - СМИ], из вещательного сектора – в интерактивный, из внутренней повестки – в международную. 

"Система" вынуждена оперировать в ситуации, когда – по крайней мере, на бумаге законов – реализован запрет на цензурные функции. При этом задачи "системы цензуры" совпадают с интересами "системы власти": обеспечить максимальное сохранение и максимальное выживание существующей модели, какими бы в конкретный момент времени оправданиями ни пользовался ее лидер. Это могут быть, как показывает практика 2000-2015 годов, и "противостояние терроризму", и "построение вертикали", и "инновационное развитие", и даже "духовные скрепы". Задача "новой цензуры" – обеспечить такие изменения повестки дня, чтобы значительное большинство общества поддерживало соответствующие идеи вне зависимости от того, какое мнение у этого большинства было вчера или есть сегодня по поводу близкой ему повестки дня (локальной, профессиональной или социальной). 

Свои и чужие


Светлана Миронюк, главный редактор РИА "Новости" в 2003-2013 годах, 
вспоминает об этом периоде так: [...] "Медиа [в оригинале - СМИ] с самого начала 2000-х условно для власти делились на три группы: чужие ("Ведомости", "Форбс", "Газета.ру", "Лента.ру" и немногие другие, в последнее время – "Дождь"). Чужих нельзя попросить что-то сделать [для Кремля] или не делать чего-то. С ними как с западными медиа – серьезные деловые отношения (или никаких отношений). Далее – "свои" – это гос-медиа (очень по-разному "свои"), сначала они, например, Виталия Игнатенко (руководителя ИТАР-ТАСС) уважали и не давили особенно. Костя (Константин Эрнст) всегда был на особом положении. "Свои" также были такие, как "КП" и Владимир Сунгоркин: внешне как бы независимые. Или как "Интерфакс" и Михаил Комиссар. Позже в списке "своих в доску" появился Арам Габрелянов. Скажем, Сунгоркин по степени интимности [отношений с Кремлем] всегда был ближе и довереннее, чем я [Миронюк]. Это все строилось на личных отношениях Громова и его группы с главредами, а также на некотором бартере. Мы тебе эксклюзивное интервью – ты нам услугу в ответ. И наконец, третья категория – "полусвои". Или "получужие". Поначалу в этом списке был "Коммерсант", "МК", "АиФ" и "Эхо Москвы", то есть те, с кем можно договориться, но не всегда". 

Возвращение “вертушки”


Кроме того, в 2004-2005 годах появился еще один ключевой элемент медиауправления, о котором Миронюк рассказывает так: "Где-то году в 2002-м, еще до меня [до назначения в РИА Новости], Лесин соединил себя и всех главредов государственных медиа [в оригинале - СМИ] прямой выделенной связью. Специально прокладывали прямую линию по Москве от здания Минпечати на Страстном бульваре до всех редакций. Это делал Корявов, тогдашний замминистра. А в 2004-2005 годах на все выпуски агентств и ТВ протянули особый кабель АТС-2… Это односторонний желтый телефон без диска. По нему можно только принимать звонки, но не звонить. [Сейчас] коммутатор от этих "телефонов без диска" – у Алексея Громова. Это и есть главный механизм управления прессой. [в оригинале - СМИ] [...]".

Новая цензура


Главная новация последнего периода "новой цензуры" – это, конечно, полный запрет на формирование в подконтрольных медиа[в оригинале - СМИ], прежде всего ТВ, собственной повестки дня. России – какой ее понимает "коллективный Путин", какой ее хотят видеть его верные до поры до времени лейтенанты – не нужна подлинная повестка дня. Наоборот, единственным инструментом управления несовершенным российским обществом является сконструированная повестка, которая буквально "впечатывается" в общество полностью телеканалами. 

"Новая цензура" не просто исключает из информационной повестки реальные события. Она подменяет их имитационными сообщениями, которые должны создавать у зрителей ощущение зависимости от главного героя сюжетов. В период украинского кризиса модель даже не была изменена, лишь поменялся "полюс" коммуникации [...]". 
Естественная, натуральная, существующая повестка дня никуда не делась, просто она исключена из сообщаемой россиянам реальности. 

понедельник, февраля 23, 2015

Тарас Бульба. Кто кого жёг?



(о непобедимой страдательности русских причастий)

Запорожцы.
Картина И.Репина, 1880-1891 гг., х/м.

На переговорах Горбачева с Бушем-старшим как-то был эпизод, когда переводчик спутал слова “проверяющая сторона” и “проверяемая сторона”, едва не изменив ход мировой истории. С русскими причастиями просто беда! 

Неукротимый лев американской русистики Стивен Додсон (Languaghat) прислал мне замечательный ляпсус в переводе на английский мемуаров П.В.Анненкова “Замечательное десятилетие 1838-1848”. (Thanks, Steve!)

В главе VIII Анненков пишет о полемике Белинского с критиками Гоголя (мемуар Анненкова есть здесь). На русском этот пассаж выглядит так: 

Но решительное и восторженное слово было сказано, и сказано не наобум. Для поддержания, оправдания и укоренения его в общественном сознании Белинский издержал много энергии, таланта, ума, переломал много копий, да и не с одними только врагами писателя, открывавшего у нас реалистический период литературы, а и с друзьями его. Так, Белинский опровергал критика "Московского наблюдателя" 1836 года, когда тот, в странном энтузиазме, объявил, будто за одно "слышу", вырвавшееся из уст Тараса Бульбы в ответ на восклицание казнимого и мучимого сына: "Слышишь ли ты это, отец мой?" — будто за одно это восклицание "слышу" Гоголь достоин был бы бессмертия; а в другой раз опровергал того же критика, и не менее победоносно, когда тот выразил желание, чтобы в рассказе "Старосветские помещики" не встречался намек на привычку, а все сношения между идиллическими супругами объяснялись только одним нежным и чистым чувством, без всякой примеси.

На английском переводчик мемуара Irwin R. Titunik изобразил это так (книга есть на Амазоне, цитата начинается со слов “Так, Белинский...):

Thus, Belinsky argued against the critic of the Moscow Observer of 1836 when the latter, in some strange fit of enthusiasm, declared that supposedly for the sake of the single expression "I hear" which burst from the lips of Taras Bulba in answer to the exclamation of his son, his torturer and executioner, "Do you hear this, father?" [...] 

То есть верный старший сын Тараса Остап, попавший в плен к ляхам, в переводе вдруг превратился в палача-казнителя любимого отца. Как замечает Додсон, тут трудно решить, что хуже, что переводчик не понял значения страдательных причастий или что явно не знал содержания “Тараса Бульбы”.

Как бы то ни было, а я согласен с упомянутым Анненковым критиком. Сцена казни Остапа с призывом к отцу и ответом Тараса действительно потрясающая. Прямо как из Евангелия, где Иисус на кресте призывает: “Отче! в руки Твои предаю дух Мой”.

Вот она, из XI главы “Тараса Бульбы” (текст здесь):

Но когда подвели его к последним смертным мукам, - казалось, как будто стала подаваться его сила. И повел он очами вокруг себя: боже, всё неведомые, всё чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал при его смерти! Он не хотел бы слышать рыданий и сокрушения слабой матери или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые груди; хотел бы он теперь увидеть твердого мужа, который бы разумным словом освежил его и утешил при кончине. И упал он силою и воскликнул в душевной немощи:
— Батько! где ты! Слышишь ли ты?
— Слышу! - раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно время вздрогнул.
Часть военных всадников бросилась заботливо рассматривать толпы народа. Янкель побледнел как смерть, и когда всадники немного отдалились от него, он со страхом оборотился назад, чтобы взглянуть на Тараса; но Тараса уже возле него не было: его и след простыл.

“Тарас Бульба” много раз экранизировался. В 1909 году вышла первая немая версия. Сто лет спустя, в 2009 году появились украинская “Дума о Тарасе Бульбе” и российская версия “Тарас Бульба” (режиссер Владимир Бортко). Разбирать нюансы — в другой раз. Сейчас же перепубликую широко известную американскую версию 1962 года с Юлом Бриннером в роли Тараса. Американские сценаристы вообще убрали, почти полностью, линию с Остапом. Вместо его казни — дописанная казнь польской панночки, которая и заставляет Андрия перейти на сторону ляхов. Как и роман, все киноверсии оставляют много вопросов и к Гоголю, и к режиссерам. (В YouTube есть отдельно сцена казни Остапа и крик Богдана Ступки “Слышу, сынку!”, российская версия 2009 г.)

В этой заметке, впрочем, я пока только о страдательных причастиях. (Казнь панночки начинается примерно с 1:40 в фильме, один час сорок минут)

воскресенье, февраля 22, 2015

Но.


В одной из последних заметок о современном языке “Без всяких но” Ксения Туркова пишет о “но” амбивалентном, оправдательном.

“В соцсетях появилась фраза, структура которой в последнее время превратилась в трафарет: накладывай его на любую трагическую новость – и прослывешь рассудительным и мудрым, умеющим не делить мир на черное и белое, взвешенным и объективным. Звучит фраза так: «N, конечно, жалко, НО…» А появилась она в таком виде: «Бабушку-блокадницу, конечно, очень жалко, но…» Дальше – и упоминания «огромной» пенсии, и гипотетическая вороватость, и буква закона (инструкции), которой должны были неукоснительно следовать охранники.
[...]
«Карикатуристов, конечно, жалко, НО…» 
«Светлану Давыдову, конечно, жалко, у нее дети, НО…» 
Да что там, и в день 70-летия освобождения Освенцима в Фейсбуке то и дело появлялись вот эти «но».

[...] почему-то кажется, что я не встречала этой конструкции раньше – не встречала в таком количестве. И сейчас она меня пугает. Эта снисходительная готовность пожалеть (а на самом деле и не пожалеть вовсе) с последующей системой доказательств, почему жертва сама виновата, мне представляется какой-то попыткой получить лицензию на жестокость. И чем больше появляется «но», тем увереннее чувствует себя ее обладатель. 

Наблюдение точное. Откуда все-таки нынешняя пролиферация этого но? Не в чувствах, а в языке, в конструкции? 

Особенно "но" отдельное, как с абзаца и с театральной паузой? 

Не из английского ли? But популярен в середине сложного аргумента, заменяя несколько старомодное “с одной стороны — с другой”. Нередко ставится отдельно, как самостоятельное предложение. Иногда даже интервьюер перебивает и спрашивает: чувствуется, что сейчас будет but.

Или, может быть, из "Стиляг" Тодоровского? Вот эта песня, “Я то, что надо (Дай мне эту ночь)” (Валерий Сюткин и группа «Браво»), в фильме исполняет Андрей Бирин). Фильм вышел в 2008 году, но оригинальная песня стала популярной еще в 1990-м.



И еще один знаменитый скетч со множеством "но" — "Я видел раков" Михаила Жванецкого. (текст здесь):

суббота, февраля 21, 2015

Любит, не любит. Россия и Запад.



В России проходит маниф под названием "антимайдан". Под антизападными лозунгами.

Знаете, две вещи скажу насчет "они нас не любят". 

Во-первых, когда говорят "Россия" часто имеют в виду правительство или правящую группу. Это нужно различать. Не всем русским замечание, а политике нынешнего политбюро. 

Во-вторых, когда кто-то в таких замечаниях видит "нелюбовь" к России, я вижу не нелюбовь, а собственное ущербное восприятие. To have a chip on your shoulder, называется по-английски, то есть щербина, скол, изъян на плече. Идиома означает, вечно злиться, расстраиваться и думать, что к тебе несправедливо относятся, потому что ты в чем-то хуже других. 

Уверенный в себе человек, или даже группа людей — культурная, социальная, этническая, религиозная, никогда не обидится на критику или упреки. На них можно отвечать, можно не отвечать, можно обсуждать, думать, так это или не так, что можно сделать и нужно ли делать, можно посмеяться, — только не обижаться.

Любят, не любят! Не любят конкретные вещи — коррупцию, грубость, агрессию, высокомерие, пьянство. Как у других, так и у себя. "Они все нас всех не любят" - это глупость.

Дополнение. Читательница блога прислала важное замечание по поводу перевода "России": Это, кстати, из области "ложные друзья переводчика". Я часто перевожу "российская сторона" или "власти России"

(Мой рисунок © по мотивам скульптуры Ивана Шадра "Девушка с веслом")

Немецкий очпоп “Да да да” на тему любит — не любит. Их либ дих нихт, ду либст мих нихт, я тебя не люблю, ты меня не любишь.

пятница, февраля 20, 2015

Замороженный конфликт или “замороженная анархия”

Эндрю Вуд
Фото: Chatham House


Доклад комитета по делам ЕС британской Палаты лордов, опубликованный в пятницу (сообщение на русском и на английском), по первому чтению может показаться вроде как в нашу, российскую пользу. Год спустя после событий на киевском Майдане парламентские эксперты обвинили своих, британских политиков, а также и европейских, в непонимании мотивов российского руководства, в том, что не имели достаточной информации, а ту, что была, не смогли проанализировать. Прозевали, получается, Россию.

По словам главы европейского комитета лорда Кристофера Тугендхэта, Европа и Англия протопали в самую гущу кризиса как лунатики, во сне, не понимая, какие масштабы принимает украинский кризис. 

Это же относится и к США, во всяком случае по мнению бывшего британского посла в России сэра Эндрю Вуда. Он объясняет и причины такой медлительности, даже неправильного толкования поступавшей информации. Дело в том, что сохранялась инерция общей оценки, сложившейся еще в 90-х. В Европе и США главенствовало убеждение: Россия будет становиться все более и более демократической страной, сказал Вуд в интервью ВВС. “Существовала глубокая надежда, что они станут как мы,— подчеркивает он.— Мы хорошие, они хорошие, ну и так далее”. Эта надежда не ушла даже после войны с Грузией. Подумали, отдельный случай, больше не повторится.

После Крыма, считает британский дипломат, все иллюзии исчезли. Эти события показали, что для России исходный принцип — это “might is right”, то есть кто силен, тот и прав. В этих условиях, делает вывод Эндрю Вуд, нам следует проявлять решительность вплоть до применения силы. “Россия — это, в определенном смысле, государство “замороженной анархии”, а не настоящее государство”, — сказал Вуд. По его мнению, в Москве не знают, как выйти из ситуации, в которой увязли, что создает и опасность расширения кризиса на другие территории. Здесь имеется в виду нашумевшее заявление министра обороны Англии Майкла Фаллона о том, что в реальной опасности находятся и страны Прибалтики.

Эндрю Вуд — отставной дипломат, можно вроде бы и не слушать. Все же, это человек, посвятивший всю жизнь изучению России и налаживанию с ней отношений. После службы послом в Москве он косультировал Тони Блэйра по вопросам инвестиций в России. И потом, к мнению отставников действующие политики не просто прислушиваются. На “пенсионеров” иногда возглагается озвучка оценочных суждений, которые официально высказать неудобно. 
В этом свете и доклад Палаты лордов, и другие заявления предстают по-другому. Они отражают общее радикальное изменение отношения к России на Западе и не самые приятные для нас новые реалии серьезной конфронтации.

Эта заметка опубликована также на портале BFM.ru в моей колонке "Как в Европе" 


Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...